Извиняться, особенно на чужом языке, бывает очень непросто.
Новое исследование показало: язык, на котором мы извиняемся, влияет не только на формулировки, но и на то, как мы сами переживаем вину и стыд. Авторы работы напомнили: вина и стыд — не одно и то же. Вина — это ощущение «я сделал что‑то плохое», стыд — чувство «со мной что‑то не так». Вина чаще подталкивает к исправлению ситуации — извиниться, возместить ущерб. Стыд, наоборот, может заставить замкнуться, уйти от разговора, промолчать. В индивидуалистических культурах, которые доминируют во многих странах Европы и США сильнее акцентируется вина; в более коллективистских (например, в Восточной Азии) большую роль играет стыд и оценка со стороны общества. Поэтому именно эти эмоции оказываются в центре любого извинения.
В исследовании участвовали 115 человек: носители корейского языка, изучающие испанский, и носители испанского, которые изучали корейский. Все владели вторым языком как минимум на среднем уровне, многие жили в стране изучаемого языка. Участникам предлагали 12 типичных университетских ситуаций, в которых нужно извиниться: пропуск индивидуального занятия, потеря чужой книги, перебивание однокурсника и т. п. При этом в разных ситуациях социальная дистанция и статус варьировали: извиняться надо было перед другом-одногруппником, малознакомым студентом или преподавателем. Задача целиком выполнялась либо на родном, либо на иностранном языке. После каждого ответа участники оценивали силу вины и стыда по десятибалльной шкале.
Ученые выделили несколько стратегий участников: прямое извинение («мне жаль»), взятие вины на себя («это моя ошибка»), объяснение («я неправильно понял срок»), предложение исправить ситуацию («я куплю новую книгу»). Всего проанализировали почти 3000 таких приемов.
То, как именно мы извиняемся, напрямую зависит от социокультурных норм общества, в котором мы живем.Оказалось, что носители корейского и испанского языков берут на себя ответственность по‑разному. Носители корейского чаще прямо признавали вину, иногда в довольно жестких, самокритичных формулировках. Носители испанского чаще сглаживали ответственность: давали объяснения, подчеркивали случайность проступка или использовали безличные обороты вроде «se me olvidó» — «у меня это вылетело из головы». Это не значит, что одни участники извинялись более искренне, чем другие. Просто в испанской культурной модели социальное напряжение принято снимать через объяснение и «переговоры», а в корейской — через ясное признание вины, особенно когда собеседник выше по статусу.
Интересно, что иностранный язык не лишал участников переживаний. В среднем они испытывали схожие уровни вины и стыда и на родном, и на втором языке. Разница проявлялась там, где включалась власть и иерархия: при извинении перед человеком более высокого статуса (например, преподавателем) и вина, и стыд ощущались сильнее именно на родном языке. Похоже, что эмоциональный вес авторитета и социальных норм глубже закреплен в языке, который мы знаем и используем с детства.
Авторы подчеркивают: изучение языка — это не только грамматика и словарный запас. Это еще и понимание того, как в другой культуре принято выражать раскаяние, какая степень самокритики считается уместной, что звучит искренне, а что — холодно или, наоборот, чрезмерно. В многонациональных коллективах, университетах и онлайн‑сообществах понимание этих нюансов помогает избегать недоразумений: то, что в одной культуре воспринимается как честное признание вины, в другой может показаться излишней самоуничижением или попыткой уйти от ответственности. Понимание того, как вина и стыд проявляются через язык, делает межкультурное общение, и извинения в том числе, более точными и человечными.
Ранее ученые обнаружили неожиданное влияние безденежья на мозг.
Источник новости: hi-tech.mail.ru
